"Нет попутчиков неподвижному"

Михаил Жванецкий

Летом любимый писатель миллионов пропадает из поля зрения страны. Лишь немногие знают, что, закрывшись от соблазнов на одесской даче, Михаил Жванецкий пишет. А осенью знакомит друзей, в их числе и читателей "Огонька", кое с чем.

Сундук по пути

Мы уже перестали идти навстречу.

Бежать навстречу.

Мы ищем попутчиков, сидя на их пути.

Нелегко, находясь в неподвижности, найти попутчиков.

Никто не хочет с нами вместе не двигаться по пути.

А другие нам не компания.

Сидящий и идущий не могут дружить крепко, они видятся одно мгновение.

Сидячий и стоячий еще могут что-то предпринять.

Либо стоячий сядет, либо сидячий встанет.

Нет попутчиков неподвижному.

Бросят они его.

Вместе с его деньгами.

Все советуют начать двигаться.

Начнешь двигаться — попутчики появятся.

Не начнешь — будешь сидеть посреди дороги на сундуке и громко зевать, и на кошек орать: "Брысь, сволочи!"

И прохожих обсуждать: "Во-о! Какой!"

Галстук, туфли лаковые. Накрахмаленный.

Куда ж ты такой чистенький.

Грязюка у нас. Пыль!

Садись. Посиди.

Расскажи, куда так мчишься!

По какому делу...

Чего там нового в ваших краях!

Кваску попей. Водочки!

Эй-эй! Убег! Ну, беги-беги!

Говорят, там еще хуже.

Лучше быть первым здесь, где никого нет, на е-мое сундуке, чем последним там, где все!

Беги-беги!

А там биржу твою прикрыли, небось!

Брокер или дилер. Хрен его знает.

Во! Еще один несется!

Тпру-у! Нечистая сила. Сейчас налетит.

Куда пресся?! Ты что, не видишь — сундук.

Что-что! Вот стоп-сигнал горит! Это задние фары — передних колес пока нет.

Нет, не посреди дороги, а посреди пути.

Дилер хренов.

Стань посиди.

Расскажи, чего там?

Куда притопил?

Сядь, перекуси.

Куда тебе к девяти?

А далеко еще бежать?

Не знаю я твоих. Не видел.

Много тут пробегало...

Не! Мы на своем месте.

Не на чужом.

На своем.

А если человек на своем месте сидит, куда ж он побежит.

На другое место.

Не хотим стратегически.

Ты знаешь, что такое — сижу там, где мне надо?..

Беги-беги, сутенер!

А мы своего дождемся.

Все пробегают.

Всех видим.

И найти нас легко.

Мы всегда здесь.

Скоро все назад поплывут.

Увидимся, значит.

История болезни покойника

Наши сегодняшние споры с другими странами о начале Второй мировой войны напоминают труд больницы, которая составляет историю болезни покойника.

История болезни покойника, в отличие от истории болезни живого, пишется сразу после смерти.

После вскрытия.

После патологоанатома, который и поставил диагноз, и уже согласно этому диагнозу больница пишет историю болезни для суда и назначает лечение уже вчерашним числом покойнику.

Лечение уже очень точное, уже очень эффективное, уже с использованием новейших лекарств и рыночных механизмов.

То есть совершенно непонятно, как он умер при таком уходе.

Он явно шел на выздоровление.

Ему становилось все лучше, лучше, лучше.

И если бы не эти случайно несовместимые с жизнью там детство, молодость, зрелость, старость, которые привели к такому результату от такого-то числа такого-то больного, о котором так скорбят до сих пор и не забывают авторы всех подписей, собранных по подписке и прилагаемых к диагнозу, все было бы хорошо.

Вернусь — проверю

Самые несвободные люди — начальники. Министры. Мэры. Замы.

Это я сегодня сдержанно свободен.

Они — нет.

Их радость — повелевать свободными людьми.

Вы видите по ТВ, во что превращается встреча президента с Советом Безопасности — в диктант.

Что они записывают?

Как второклассники, высунув язык.

Что там говорится такого, что надо тут же записать?

Если не для записи — запоминай.

Для записи — отпечатай и раздай.

Легче и быстрей усвоить.

А тут, чтобы спрятаться, пишут и пишут, не поднимая головы.

Даже я бы сказал:

— Всем смотреть мне в глаза! Что там спрятано у вас? Презрение... Любовь... Восторг от услышанного или ужас от увиденного...

Внимание! Пиши приказ: "Сегодня в четырнадцать ноль-ноль Верховного главнокомандующего, не переставая, глазами есть. И понимання, разумення мне дать в глазах. Для этого я вам... Для этого... А ну, покажь, что записал... Или прочти вслух... Усвоил?.. Нет? Вернусь — проверю".

Тяжкий труд

Сейчас люди работают коммунистами, патриотами.

Выходят к девяти.

Вот это все несут.

Со страниц, с трибун.

И возвращаются к восьми домой уставшие.

И в отпуск ездят, где говорят о деньгах, о женщинах.

Играют в теннис, загорают.

Кончается отпуск, приступают к работе.

С десяти утра: коммунист — об эксплуатации, патриот — о засилье, население — о возмущении, милиция — о пьянстве.

Умный молчит.

Юморист смешит.

Врач успокаивает.

Народ волнуется.

Все это начинается после отпуска.

То есть где-то с середины сентября и до следующего лета.

Толя, я и время

Главное для меня — истечение времени.

Хотя время пролетает не мимо меня, а сквозь меня.

Оно выхватывает куски.

Трудно пропускать сквозь себя время.

Как я был счастлив, как-то...

Я сказал:

— Толюня, давай сегодня выпьем. Сегодня понедельник.

Он сказал:

— Сегодня воскресенье.

— Сегодня понедельник.

— Сегодня воскресенье,— сказал он.

Разговор стал бессмысленным.

Я позвонил специалистам в университет.

— Да,— сказала вахтерша.— Сегодня воскресенье.

Я пил. Я ел. Я был счастлив. Я выиграл у жизни один вечер.

Влипли

Спать не хочется.

Лежать не хочется.

Сидеть не хочется.

Ходить не хочется.

Пить не хочется.

Петь не хочется.

Думать не хочется.

Любить не хочется.

Видеть кого-то не хочется.

Слышать кого-то не хочется.

Туда не хочется.

Сюда не хочется.

Здесь не хочется.

Там не хочется.

Все, что можно себе представить,— не хочется.

В Москве +15 градусов по показаниям этого парнишки Цельсия!

Ваш бывший

Жванецкий