Еще шесть лет назад он ездил "челноком" на оптовые рынки Пекина. А через четыре года уже управлял миллиардами долларов в Национальном фонде спорта. Но это еще не все. Мало кто, добившись такого успеха и лишившись всего в одночасье, смог так же внезапно вернуть себе все утраченное. С вице-президентом НФС Борисом Федоровым беседует Ирина Белинская.
Ирина Белинская: После скандалов последнего времени Ваше имя известно чуть ли не каждому. Но практически ничего не известно о вас лично. Меньше, чем за пять лет вы сделали головокружительный скачок по социальной лестнице. Поэтому многие задаются вопросом, откуда вы взялись.
Борис Федоров: Я родился в Москве 27 января 1959 года. Мама — заведующая детским садом объединения МЭЛЗ. Отец всю жизнь работал в строительстве. Потом мама осталась одна. Работала в трех местах. Еще в школе и сутки через трое дежурила на "Скорой помощи". А я дома по хозяйству.
Но по улицам не болтался, читал много.
Потом появился отчим. Он работал начальником участка в одном из монтажных управлений Москвы.
Закончил Московский автомеханический институт. Достаточно успешно закончил институт. Хоть я и был такой шалопай, но учился я всегда хорошо. Мне было предложено распределение. Ведь тогда какие были оклады — сто десять-сто двадцать, мастер участка. А мне предложили сразу сто девяносто. По тогдашним временам это было достаточно много для поста инженера в одном из проектных институтов. Причем очень, очень закрытых, который проектировал двигатели для атомных подводных лодок. И я пошел туда на работу и выдержал сидение за кульманом полгода. Дальше я не вынес.
И.Б.: А ваш первый заработок?
Б.Ф.: Я работал всегда. Дело в том, что я всегда ездил в строительные отряды. Я был в Норильске, я строил КАМАЗ. И еще целый ряд объектов. Я постоянно ездил. А уже когда работал, тоже ездил. Был такой Анатолий Михалыч Марев. Секретарь парткома объединения МЭЛЗ. Он меня больше всех поддерживал в моих начинаниях и ругал больше всех. Тогда были такие ССО — строительно студенческие отряды. Я предложил идею строительных отрядов рабочей молодежи — СОРМ, так они назывались. Эти ребята с нашего завода и в Загорском районе много чего понастроили. Все это было под эгидой Куйбышевского райкома комсомола. Я долгое время руководил этими строительными отрядами.
И.Б.: А в детстве талант доставать деньги как-то проявлялся?
Б.Ф.: Один раз организовал на промышленной основе сбор всем классом пустых бутылок. Всем классом собирали. И на них устраивались различные походы, экскурсии и все остальное. Я это поставил на полупрофессиональную основу, и многие приносили прямо в класс. Передавали из портфеля в портфель. Тогда еще были приемные пункты стеклотары, и каждая бутылочка стоила 10 и 20 копеек.
И.Б.: А в общественных организациях вы делали карьеру?
Б.Ф.: Меня за поведение всегда по два раза в эти организации принимали. Когда первый раз не приняли в пионеры, я очень переживал. А во второй раз приняли. И точно так же было с комсомолом. Характер у меня был действительно... не очень. С углами. Довольно долгое время. Но когда пришел на завод, мне пришлось работать в комсомольской организации. Надо представлять, что такое МЭЛЗ того времени: очень сильны заводские традиции, различные праздники, взаимоотношения, сложившиеся годами. Все друг за друга держались и все друг друга поддерживали. Все молодые, кто был более активен, всегда имел поддержку, все проходили через комсомол. Я, естественно, тоже. Хотя к комсомолу никогда серьезно не относился. Но это была как бы школа управления.
И.Б.: А почему вы не пошли по комсомольской линии?
Б.Ф.: После того, как я немного поработал в комсомольской организации цеха, мне предложили перейти полностью на комсомольскую работу в объединении. Но меня вызвал к себе все тот же Мареев в партком и сказал: "Нам в комсомоле такой человек не очень нужен. Иди-ка ты на хозяйственную работу". Меня отправили начальником отдела анализа состояния и ремонта оборудования на завод "Хромотрон". Это был один из заводов объединения. И я три года поруководил. Тогда я оказался самым молодым руководителем в объединении.
Жизнь была интересная на "Хромотроне". Строился новый завод. Обстановка была идеальная в коллективе. И тогда я даже имел возможность самовыражаться.
Через некоторое время тот же Мареев объявил мне выговор с занесением в личное дело.
И.Б.: За что?
Б.Ф.: Ну, были у меня отношения с одной девушкой. Эти отношения дошли до райкома партии. И в результате секретарь райкома написал резолюцию: "Разобраться с молодым коммунистом по всем правилам перестройки".
И.Б.: А вы по жизни не очень-то скрываете свои отношения. Например, последняя история с девушкой, которая была с вами в тот момент, когда в вас стреляли. О том, что вы ей купили квартиру в доме, где живут члены правительства, писали многие издания. Это что, продуманная линия поведения?
Б.Ф.: Ну, шел я с девушкой. Ну и что? Да вообще у меня их не так много за жизнь было. Я, честно говоря, женщин боюсь. Но как у любого нормального человека — случалось, и я действительно не умею таиться. Это моя беда. Я считаю, что ничего плохого не делаю. А это осложняет мои отношения с женой. Но я в последующие промежутки нашей совместной жизни примерным поведением стараюсь искупить мою вину.
И.Б.: Виноватый мужчина, как известно, самый удобный мужчина...
Б.Ф.: Ну конечно. Он же мягкий, теплый. Начинает как-то отрабатывать.
И.Б.: Мы остановились на вашей карьере на заводе...
Б.Ф.: Надо было понимать, что такое тогда делать карьеру. Было очень много дополнительных факторов, влияющих на продвижение. Если вы теряли партбилет, могли о карьере забыть. Хоть вы семи пядей во лбу.
И.Б.: И если вы "замечены в связях, вас порочащих".
Б.Ф.: Это вообще могло перечеркнуть все.
И.Б.: А на вас это отразилось?
Б.Ф.: Достаточно серьезно. После этой истории с парткомом я ушел с завода. Были и другие причины. Я очень быстро прошел ряд заводских ступенек. И уже на тот момент вел крупные совещания совместно с главным инженером (а сейчас генеральным директором МЭЛЗ) Юрием Бариновым по строительству новых заводов. Молодой парень, а на совещании — первый замминистра электронной промышленности Сергей Илюшин. Монумент ходячий. И в какой-то момент мне стало неинтересно. Реально оценивая свои достоинства и недостатки, я понял, что будет дальше: при всей сумбурности моей жизни я очень быстро достигну потолка, выше которого меня не пустят.
И.Б.: А какого места вы считали себя достойным?
Б.Ф.: В тот момент я планировал стать тем самым первым замминистра. Даже поспорил на ящик коньяка с тогдашним секретарем профкома.
И.Б.: Ну, вы ящик выставили?
Б.Ф.: Нет. Я ведь замминистра стал. Когда я работал у Тарпищева в Координационном комитете по физкультуре и спорту, по статусу фактически я был равен этой должности. К тридцати пяти годам и стал заместителем председателя этого комитета.
И.Б.: Вы ушли с завода. Куда?
Б.Ф.: Есть у меня друг Вайнштейн. Он сейчас президент "Московских новостей", а раньше был зам. главного контролера завода "Хромотрон", он стал зам. главного редактора газеты "Московские новости". И пригласил меня туда в качестве главного инженера в культурный центр при "МН". Я пробыл там недолго. Потому что планов было много, а реальных возможностей никаких. Потом был центр международных проектов. Все там было на стадии проектов и для меня неинтересно. Я просто бездельничал. 1989 год. После достаточно быстрой карьеры на заводе я оказался в некотором периоде застоя. Это продолжалось месяцев шесть-семь.
И.Б.: Я слышала что еще пять лет назад вы занимались и "челночным" бизнесом.
Б.Ф.: Это было несколько месяцев перед Центром международных проектов. Был там такой Юра Дубовицкий. Он руководит концерном "Белый ветер".
Все это было на стадии проектов и для меня было неинтересно. Я просто бездельничал. 89 год. После достаточно быстрой карьеры на заводе я оказался в каком-то периоде застоя. Это продолжалось месяцев шесть-семь. Я мало работал, сидел дома.
Челночный бизнес тогда только развивался. Один из знакомых предложил поехать в Китай. Нужны были только начальные деньги. А я как-то сумел заработать 400 долларов за организацию какого-то мероприятия. Сумасшедшие по тем временам деньги. Остальные занял. И поехал в Китай. Почти все, кто со мной тогда ездил, теперь бизнесмены со звучными фамилиями. Нам было тогда лет по двадцать девять-двадцать восемь. И вот мы по-английски двух слов связать не можем, приехали в чужую страну, занимались закупками при минимальном бюджете. Тогда там было несколько оптовых рынков. Как у нас сейчас. Торговались мы на языке жестов. Это был истинный цирк и истинное удовольствие. Питались на улице рисом, шашлыками. Прибыль делали на доллар — десять. Джинсы-майки-рубашки, кожаные куртки, вазы, ковры шелковые. А тогда были ограничения по вывозу. На бизнес-классе не более сорока килограмм. И когда ехали обратно, одевали на себя по пять пар джинсов, по восемь рубашек. По два пуховика.
И.Б.: А когда вы попали в спорт?
Б.Ф.: Я начал ремонтировать теннисный клуб "Петровский парк". Тогда он был теннисным клубом "Динамо". Посреди там была большая дырка: пол провалился. Мы с Игорем Кононовым взяли сто тридцать пять тысяч рублей кредита в банке. Отремонтировали. Заключили договор аренды с его директором. Стали сдавать его арендаторам. Меня пригласили как технаря. Я на заводе работал и знал, как проект сделать, как строителей привлечь. Для людей, которые тогда образовывали кооперативы, это было важно. В основном, эти люди принадлежали к интеллигенции. А я знал систему разрешительной документации города Москвы и Союза. Я знал, в какой кабинет прийти, как прийти.
И.Б.: А как и в какой кабинет прийти?
Б.Ф.: В каждом конкретном случае надо искать индивидуальный подход. Тогда деньги мало что решали. Но тогда большее значение имела некая корпоративность. Принадлежность к определенной прослойке...
И.Б.: А что такое эти ваши корпоративные отношения?
Б.Ф.: Ну, я не был в узком кругу высоко посвященных. Я корпоративность строю от нужности друг другу при выполнении той или иной задачи. Я никогда себе не позволю, если я неинтересен тому или иному чиновнику своим проектом, прийти к нему и просить что-то просто так. Я все-таки исхожу из того, что корпоративность срабатывает только в одном случае: ты можешь придуманный тобой проект быстро донести до тех людей, которые принимают решения и убедить их это решение принять.
И.Б.: А как вы познакомились с Тарпищевым?
Б.Ф.: В клубе я проработал довольно долго. Потом нам с Кононовым пришла идея создать фирму по организации спортивных соревнований. Мы ее зарегистрировали. Hot shot sport Service. Было нас тогда всего четыре партнера. Игорь Кононов был знаком с Шамилем Тарпищевым. И как-то он сказал: "Я знаю Тарпищева, поехали поговорим". Мы приехали к нему на квартиру. У Шамиля была тогда сложная ситуация: ликвидировали федерацию тенниса СССР. Мы выделили ему комнату у нас в клубе, он туда переехал со своими работниками. Давали ему деньги, чтобы он своим сотрудникам платил зарплату.
И.Б.: А зачем вам нужен был Тарпищев?
Б.Ф.: Что значит — зачем?! У него на тот момент были определенные связи. А мы пытались попробовать себя в этом бизнесе. А Игорь, да он был чокнутый на теннисе. Сам я стал играть, только когда сделали клуб.
Словом, Шамиль сидел у нас, а Борис Николаевич в это время оказался в Белом доме. Как-то мы поехали в Белый дом и тогда первый раз встретились с Коржаковым. Он сидел в маленьком кабинете. Он уже тогда возглавлял что-то типа службы безопасности.
Произвел впечатление. Когда кто-то к нему приходил, он лез в свой шкафчик и всем наливал. Да и вообще у меня к нему было отношение тогда высокомерное: ну, майорчик какой-то. Простой, не очень умный.
И.Б.: Вы занимались подготовкой предложений по реформе спорта. Почему вы?
Б.Ф.: Так получилось, что мы встречали Хуана Антонио Самаранча во время его приезда в Россию. 1991 год. Шамиль тогда добился указа, что Олимпийский комитет, вновь создаваемый в России, будет не на базе Олимпийского комитета России, а на базе Олимпийского комитета СССР, который возглавлял тогда Виталий Смирнов. Мы встретились в теннисном клубе "Петровский парк": Шамиль, Виталий Смирнов, Владимир Сысоев. Было предложено разработать некую реформу в спорте. Шамиль уезжал в Сочи с президентом, и мы договорились, что этим буду заниматься я. В течение пяти-шести дней я прочитал законы других стран и сделал из них компиляцию, на мой взгляд, отвечающую условиям тогдашней жизни. Примерно в этой схеме родился Национальный фонд спорта, существующий и поныне в виде Олимпийского комитета.
Я подъехал к Геннадию Эдуардовичу Бурбулису. Он принял меня в два часа ночи. Показал ему эту схему и как сейчас помню его оценку: "Как огурец". Я и отправил документ Шамилю в Сочи. Он вечером прислал какие-то замечания. Я их внес в указ, опять отправил. И в результате, когда Шамиль приехал, то сказал, что президент одобрил предложенную мной схему и теперь надо ее реализовывать. Тогда и родился некий координационный комитет.
И.Б.: Часто вы заявляли: "НФС — это я". Но без льгот, которые лоббировали Тарпищев и Коржаков, вы бы были обычной структурой, барахтающейся в российском рынке.
Б.Ф.: Что значит Коржаков и Тарпищев сделали льготы? Рассказываю. Как был принят указ, предписывающий льготы всем спортивным организациям.
На тот момент проходил закон о спорте, в котором было девятнадцать изменений к различным законам. Изменить то-се, дать безналоговый ввоз и т.д. Он так и валялся бы в Верховном Совете. Потом был октябрь девяносто третьего, стояние у Белого дома. На периоде поэтапной реформы, чтобы не дожидаться тех изменений в законе, был выпущен указ номер 1973, предполагающий безналоговый ввоз продукции в страну. Этот указ был подготовлен на основании тех изменений, которые должны были произойти в законе, и подписан был достаточно быстро. Я лично сидел в правовом управлении и буквально за ночь мы его подготовили.
Любая спортивная организация имела права на льготы. На сегодняшний день, этим законом воспользовалась 330 спортивных организаций, из них 30 везли алкоголь в тех же размерах, что и НФС. Федерация баскетбола, Федерация хоккея, Федерация легкой атлетики, Футбольный клуб "Ротор".
И.Б.: Вы сказали, что готовили указ по льготам. Это единственный случай, когда вы имели отношение к законотворчеству?
Б.Ф.: Во многих решениях глобального масштаба, которые принимались, я тем или иным образом участвовал. Например, один раз я сидел и правил указ по "Росвооружению". И он вышел в моей редакции.
И.Б.:А почему вы?
Б.Ф.: Так получилось.
И.Б.: Как вас назначали на должность президента НФС первоначально и сейчас? Кто, куда ходил, какие бумажки подписывал?
Б.Ф.: Да никто никуда не ходил. Я с самого начала фактически был президентом НФС. На тот момент было удобно, чтобы формально эту функцию выполнял Шамиль. Он во всех организациях был как бы президентом, а я был первым вице-президентом. Потом Шамиля стали за это критиковать, что он на всех стульях сидит один. Он отказался быть президентом, и я им стал формально, хотя фактически уже был давно.
Второй раз меня убрали неким собранием спортивной общественности. Что было незаконно, поскольку решение об увольнении с должности президента могла принять только конференция. Я подал иск в Хамовнический суд к НФС о восстановлении меня в качестве президента. Суд меня вернул и еще присудил компенсацию морального вреда — два миллиона рублей.
И.Б.: В середине прошлого года вы заявили, что над вами сгущаются тучи. Как вы сегодня оцениваете причину своего конфликта с Тарпищевым?
Б.Ф.: До середины 1995 года я практически везде бывал с Шамилем. Каждую минуту мы были вместе. Начиная с прошлого года НФС стал очень большим, и мне приходилось сидеть на хозяйстве. Я уже не мог постоянно отираться вместе с Шамилем и бегать вместе с ним по кабинетам. Я больше отслеживал оперативный процесс. Это его смущало, ему казалось, что я "ухожу в сторону". В тот момент Шамиля больше волновали политические вопросы, поэтому назревал конфликт. Я перестал бывать в Кремле. Кроме того, Шамиля перестали волновать вопросы спортивной реформы. Все это стало превращаться в разговор слепого с немым. Примерно так это и происходило: я приезжал с бумагами, пытался объяснять, а человек не пытался вникать и говорил: "Политически это надо так". А я ему: "Да, но технически это невозможно".
И.Б.: Вырисовывается следующая картина. С 1991 года вы вместе. Сначала Тарпищев играл куда большее значение в вашей связке, чем вы. Постепенно вы сравнялись. Тарпищев занят политикой и постепенно отходит от дел фонда. И деньгами реально начинаете управлять вы. И в какой-то момент Тарпищев замечает, что уже не контролирует те колоссальные средства в НФСе, а вам он уже не нужен в прежнем качестве — у вас уже свое влияние. И естественно, он попытался вернуть старые позиции в НФСе... Может быть, конфликт в этом?
Б.Ф.: И в этом тоже.
И.Б.: Говорят, что вы встречались втроем: вы, он и Коржаков — выясняли отношения. Причем, ходят слухи, что дело дошло до драки.
Б.Ф.: Драки не было, но шум был большой.
И.Б.: Тарпищев сыграл в вашей жизни значительную роль. Вы, тем не менее, высказываетесь о нем не очень-то корректно...
Б.Ф.: А вы знаете, кто написал на меня первую кляузу Коржакову? На ней Коржаков написал Стрелецкому: "Приступить к исполнению". Там было написано, что мною украдено 300 миллионов долларов и якобы все гостиницы Москвы были переоформлены мной на мое имя. Пойдем дальше. Меня задерживают, найдя у меня в машине наркотики. И первый, кто говорит, что я когда-то принимал наркотики, — Тарпищев. Хотя он абсолютно точно знает, что я наркотики не употребляю и даже водки не пью. Он просто запутался в своих отношениях с Коржаковым и часть грехов решил перевесить на меня. И теперь совершенно четко известно, ну, по слухам, конечно, что вся акция — подбросить мне наркотики и арестовать — была запланирована, и Тарпищев был в курсе.
И.Б.: А как складывались ваши отношения с Коржаковым?
Б.Ф.: Как и у всей страны.
И.Б.: За все пять лет, что вы были в Кремле, вас кто-нибудь подставлял?
Б.Ф.: Подставляли, конечно. Но на тот момент меня трудно было подставить. При наличии определенных отношений с Шамилем, с Коржаковым у меня всегда была возможность объяснить ситуацию первым.
И.Б.: Неужели вы не задевали ничьих интересов?
Б.Ф.: Если задевал, я приходил к этому человеку и договаривался. Ну, тот же Анатолий Борисович Чубайс. Резкая отмена льгот. Для нас это был полный крах. Начало января. Сейчас-то нас стреляют, а тогда, при резкой отмене льгот и без постепенного перехода, перестреляли бы всех. У нас было проплачено за границу около двухсот миллионов долларов. Плюс контрактов на миллиард. Можете себе представить динамику. Все руководители фондов были подвергнуты так или иначе нападению. И глухие, и афганцы, и я. Ведь многие западные страны отстраивали свою экономику под ввоз в Россию алкоголя и табака. Я пришел к Чубайсу. Изложил ситуацию, что быстро отменять льготы нельзя. Было много совещаний, доказательств, писем. Но удалось. Получили компенсации на что-то около 2,4 триллионов рублей.
И.Б.: За последние полтора года вы стали яркой политической фигурой. Но ведь вы не политик...
Б.Ф.: Да, я не политик. Я занимаюсь бизнесом. Однако любые политические игры завязаны на экономическом интересе. Насколько многоходово я могу отстраивать ситуацию чисто политически — судить не берусь. Но использовать политику в интересах своего дела — могу.
И.Б.: Когда в конце октября вас вернули к руководству фондом, вы пообещали вернуть деньги, завязшие в фирмах, с которыми фонд имел дело. Как вы думаете доставать эти деньги?
Б.Ф.: А я не обещал их вернуть. Я сказал абсолютно четко на конференции, что я знаю, где находятся сто миллионов долларов фонда и знаю пути, по которым их можно достать. Они в балансе, эти цифры. Известно, откуда доставать. Другое дело, что никто этого не делал. У Стрелецкого, который руководил фондом несколько месяцев после меня, был другой бизнес: он коробки с долларами ловил. А Леонюк, мой заместитель, на компьютерах играл. Вот и вся ситуация. Я сейчас днями напролет занимаюсь тем, что встречаюсь с фирмами, которые являются дебиторами фонда. Высчитываю, сколько они должны денег. А они с этим соглашаются или не соглашаются. Составляю график возврата. По моим прикидкам — это в самом оптимистическом варианте 110 миллионов долларов. В самом пессимистическом — около 70 миллионов долларов.
И.Б.: С именем фонда связано убийство Льва Гаврилина, эксперта дирекции внешнеэкономической деятельности НФС. Покушались и на вас...
Б.Ф.: Гаврилин у нас не работал. Насчет меня — может быть, и сейчас мне что-то угрожает. Я не знаю, кто в меня стрелял.
И.Б.: Но вы же объявили, что ясно кто.
Б.Ф.: Кому этот я объявил? Я сказал, что у меня есть ряд фактов, которые меня наводят на определенный ряд размышлений. Ведь за пару недель перед покушением меня вызывали в Белый дом в кабинет к Стрелецкому. Сажали в оперативную машину. Везли на окраину города и оставляли там без охраны, без машины. И так было много раз. Или другой случай, когда забирали всю мою охрану и шесть часов с ней разбирались. Мне пришлось пешком идти в отель Olimpic Penta и там ночевать.
Знаете, какой первый приказ издал Стрелецкий по фонду? Лишить Федорова личной охраны. Второй: не пускать его на объекты НФС.
И.Б.: У вас собственная личная охрана?
Б.Ф.: Меня охраняют люди Куликова (МВД) по поручению генерального прокурора Скуратова. А своей нет.
И.Б.: Декларацию о доходах подавали когда-нибудь?
Б.Ф.: Нет. Когда мне начисляют в бухгалтерии заработную плату, там и высчитывают.
И.Б.: А вы представляете, сколько платите налогов?
Б.Ф.: Нет. И своего годового дохода тоже не знаю. Я даже не знаю, откуда продукты дома появляются. Я могу месяцами ходить со ста долларами в кармане и не тратить. Недвижимость за рубежом не покупаю.
И.Б.: То есть вы хотите сказать, что вы бедный?
Б.Ф.: Нет. Я не бедный мальчик. Но в один момент могу стать бедным.
И.Б.: После того, как вас выставили из фонда и у вас появилась реальная угроза все потерять, вы думали что вы будете делать? Может быть, уехать?
Б.Ф.: Если что, то пошел бы на завод. А за рубежом я жить не могу. Скучно. Хоть здесь и стреляют.
Подписи
1. Борис Федоров и Шамиль Тарпищев: еще друзья. На дне рождения общего знакомого в Кельне.
2. Борис Федоров с женой Ольгой сразу после свадьбы. (1979 год, фото из семейного архива).
3. "Когда первый раз не приняли в пионеры, я очень переживал. А во второй раз приняли. Точно так же было с комсомолом".
4. В лагерях. 1987 год (фото из семейного архива).