Программу Московского пасхального фестиваля вчера завершил аж дважды исполненный «Бенвенуто Челлини» Берлиоза. Накануне Валерий Гергиев вместе с оркестром, хором и солистами Мариинского театра представил в Москве еще один оперный раритет: «Аттилу» Джузеппе Верди. Оперу, три года назад поставленную на сцене Мариинки, в московском зале Чайковского исполнили в концертном формате — что, как показалось СЕРГЕЮ ХОДНЕВУ, едва ли могло обеднить впечатления от великолепной псевдоисторической вампуки.
Фото: Пресс-служба Московского Пасхального фестиваля/Александр Шапунов
Фото: Пресс-служба Московского Пасхального фестиваля/Александр Шапунов
Концептуальная внятность не самая сильная сторона Пасхального фестиваля, и тем не менее именно «Аттила», если призадуматься, как-то по особому искусно встроился в программу. Отметили 200-летие Верди (причем вещью не то чтобы многосмысленной или пронзительной драматургически, однако весьма эффектной) — ну, это понятно, это самое очевидное. С другой стороны, фестиваль все-таки Пасхальный, а в «Аттиле» финальная неприятность с вождем гуннов выведена в том числе и как торжество христианства, пусть реализованное с несколько наивной кровожадностью под стать истории библейской Юдифи. Наконец, так уж повелось, что фестиваль отвечает и за военно-патриотическое окормление филармонической публики. Уж чего-чего, а победительного армейского пафоса в опере, посвященной гуннскому вторжению в Италию, хоть отбавляй. Среди цепких мотивчиков изрядную дозу составляют маршевые, в оркестре то и дело бряцают тарелки, тексты арий и хоров упрямо возвращаются к намерению зарубить-отомстить-одолеть, даже единственная героиня — и та легионер-девица: римлянка Одабелла сражается против Аттилы, мстя за смерть отца, попадает в плен, втирается к завоевателю в доверие и в конце концов закалывает его в тот самый момент, когда он собирается взять ее в жены. Но и на патриотизм вердиевская опера, написанная в канун «весны народов» 1848–1849 годов, тоже на самом деле не скупится. Как это случалось не раз и не два, за былинными подробностями либретто публика жадно высматривала завуалированную национально-освободительную публицистику. Таких эпохальных ее примеров, как знаменитые хоры из «Набукко» и «Макбета», в «Аттиле», может, и нет, но сама борьба италийцев V века против варваров-поработителей (вырисованных, случайно или нет, скорее германцами, нежели азиатами-гуннами) — сюжет настолько прозрачный, что не очень понятно, как это австрийская цензура тут в кои-то веки не стала вставлять палки в колеса.
И еще, может, вся эта боевитость неожиданно удачно срезонировала теперь с организационной спецификой фестиваля, с его тягой к бесконечному завоеванию все новых территорий, нечеловеческими марш-бросками и практически фронтовыми буднями оркестрантов, играющих по два концерта в день. Валерий Гергиев, стоявший за пультом с довольно хладнокровным, противу ожидания, видом, на самом деле явно упивался атмосферой вердиевского блокбастера — и оркестр играл с таким аппетитом, как будто изнурительного одиннадцатидневного марафона и не бывало. Темпы, правда, были пожарные, а певучести не хватало, из-за чего иные кабалетты звучали с совсем уж канканной лихостью. Впрочем, при отсутствии явного брака эта агрессивность, мясистость и порывистость были очень даже кстати в те моменты, где при игре, что называется, с холодным носом звучало бы непритязательное «умцаца». Да и с певцами сложилось: солистам, стоящим спиной к дирижеру, не всегда было легко поспевать за его темпами, но все-таки предъявленный Мариинским театром в этот раз ансамбль работал эффективно и с жаром.
Хотя сложно сказать, что было бы с этой эффективностью, если бы не признанная звезда мариинского «Аттилы», бас Ильдар Абдразаков, свежий лауреат «Золотой маски», певший заглавную партию и в этом исполнении. Красивый, гибкий, сочный голос, безукоризненный стиль при естественной, мнимо раскованной манере — все это дополнялось редкой объемностью самой роли, ее, как ни смешно это прозвучит в данных обстоятельствах, правдой: пусть вердиевский Аттила — не Риголетто и не Макбет в смысле количества потенциальных актерских возможностей, но у Ильдара Абдразакова даже в концертных обстоятельствах получился интересный образ, вполне достойный если не Шекспира, так Марло с его «Тамерланом». Певец ощутимым образом вел ансамбль за собой — хоть при этом и было заметно, что глубокое сопрано Одабеллы—Анны Маркаровой при всей отваге и энергичности подачи звучит неровно, что баритону Эдема Умерова (римский полководец Аэций) решительно недостает силы, объема и гладкости, что тенор Хачатур Бадалян, недавнее и в целом очень удачное приобретение мариинской труппы, зажат в кантиленных фразах и тускл на низах.
Сделанная Мариинским театром сценическая версия «Аттилы» (лейбл Mariinsky, кстати сказать, буквально на днях выпустил DVD с ее записью) до Москвы так и не доехала, но непонятно, стоит ли об этом жалеть. Скорее всего, нет. Постановка та в смысле своего художественного качества весьма скромна, никакими театральными прозрениями не обернулась, и это тот случай, когда, сопоставляя свои визуальные ощущения от спектакля хотя бы с ремарками либретто, зрителям премьеры — той премьеры, что была в венецианском «Ля Фениче» в 1846-м,— начинаешь смутно завидовать. С другой стороны, опера такова, что вчитать в нее бездны обновленного смысла порядком затруднительно, но зато, как выясняется, даже и в концертном исполнении она может звучать с достаточной силой обаяния, чтобы весь прелестный театральный арсенал 1840-х годов — с картонными латами, сонмами фантазийно костюмированных статистов и добротными холстами декораций — воображение и так при желании дорисовывало почти автоматически.