Выбор Игоря Гулина

Автор: Дженнифер Иган

Издатель: Corpus

Название-загадка этой пулитцероносной книги "А Visit From The Goon Squad" (речь тут идет не о визите гуннов, а о нападении рэкетиров) в русском переводе стало вовсе не загадочной фразой "Время смеется последним". Такой заголовок звучит неловко, но при этом верно передает идею романа (в принципе, весь перевод Натальи Калошиной производит такое впечатление — не очень изящно, но вполне достоверно). Так вот, идея такова: как ни брыкайся, победителем все равно останется "ужас, который был бегом времени когда-то наречен".

Это, в некотором роде, дают понять читателю большинство существующих романов "длиною в жизнь" — мечущийся (и искрящийся) молодой герой неизбежно превращается "со временем" в умудренного (и довольно тусклого) зрелого персонажа разной степени счастливости/несчастности. Но мало кто обсказывает и обыгрывает мысль о необратимости времени, о постоянном перетекании настоящего в прошлое, о пугающей неизбежности будущего с подобной целеустремленностью.

Иган занимается этим со всей возможной последовательностью. И на уровне формы: в книге, например, имеется глава, состоящая из компьютерных схем (в интернет-версии к ним прилагаются аудиоролики), написанная (то бишь нарисованная) от лица маленькой девочки, живущей в двадцатые годы нынешнего века. И на уровне содержания: текст изобилует поворотами сюжета, представляющими одного из героев — только что соблазнительно игравшего загорелыми мускулами на пляже — бессильным стариком, пришпиленным к капельнице, а одну из героинь — только что прилежно учившую уроки, несмотря на тяжелое детство,— чуждой нам, но всесторонне прекрасной девушкой-менеджером опять-таки из ближайшего будущего.

Но самая трогательная, вернее, самая трогающая линия повествования, касается как раз не будущего, а прошлого. Роман Иган составлен из историй разных персонажей, так или иначе связанных с судьбой неудавшегося панк-рокера и удавшегося музыкального продюсера Бенни Салазара. Рокеру, как известно, пристало быть молодым или никаким. В романе Иган рокеры и их фанаты стареют по-разному, но прошлое — "время, когда в жизни ничего еще не решено",— оказывается одинаково незабываемым и безусловно прекрасным, приходилось ли оно на "развратные" семидесятые, "трудоголические" восьмидесятые, "расползающиеся по швам" девяностые. По Иден, молодость стоит мессы, даже черной. Вот только Мефистофелю нет до нас никакого дела.

Автор: Сергей Круглов

Издатель: Арго-Риск

Первая книга прозы Сергея Круглова, живущего в Минусинске поэта и священника. Круглов — человек с красивой литературной биографией: заметный поэт довольно провокативного, декадентского толка, в конце 1990-х он принял сан и отказался от литературного творчества, чтобы через несколько лет вернуться совсем в другом амплуа — поэта-священнослужителя, постоянно рефлексирующего над соотношением этих двух ролей. Если представить себе такую субтильную, мерцающую вещь, как новая интеллектуальная православная культура, пытающаяся противостоять общему слащаво-шевкуновскому тренду, Круглов в ней — одна из ключевых фигур. Однако его проза к читателю попадает впервые.

"Птичий двор" — сборник маленьких рассказиков, притч, остроумных и трогательных записей — иногда почти что проповедей, но явно не предназначенных для произнесения с амвона, скорее для застенчивого рассказа понимающим друзьям — лучше даже не при встрече, а через интернет (Круглов — активный блогер). Все эти тексты — так или иначе о вере, о попытках найти современное религиозное сознание, может быть, даже своего рода "актуальную святость". Но православие Круглова — совсем не самоограничение, оно не про изуверскую старомодность и не про отречение от суетливого мира. Напротив, он раз за разом — может быть, немного наивным образом — проговаривает, что вера соединяет времена и культуры, и вот: Иисус пишет апостолу Петру эсэмэску, Питер Пэн становится настоятелем маленькой детской церкви, Кьеркегор с Честертоном болтаются на одном облаке, поэт-маргинал едет на Страшный суд в пригородной электричке. В рассказах Круглова всегда есть некая ласковая эсхатология, взгляд поверх истории, сокращающий ее до одного, пусть и страшного, но и отчетливо радостного момента. И это — вместе с несколько парадоксальным остроумием — спасает их от того, чтобы казаться сентиментальными.

Вот — совсем маленький рассказ, вполне дающий представление об устройстве кругловского гуманистического юмора. "В школе брошенных жен — экзамен. Тем, кто так и не сможет, не сумеет, не решится сдать зачет по одной из базовых дисциплин — "Проклятие", "Мщение", "Насильственное приворожение" — выдают волчий билет, путевку в ночь невыносимой свободы".

Автор: Глеб Павловский

Издатель: Европа

Михаил Гефтер - советский историк и философ, в 1970-х — важная фигура диссидентского движения, своего рода духовно-политический наставник для очень многих. Одним из самых близких его учеников был будущий (и бывший) политтехнолог Глеб Павловский. Он же сейчас активно занимается сохранением и собиранием гефтеровского наследия. В частности, выпустил книгу своих бесед с учителем, точнее небольшой фрагмент этих многолетних диалогов — длиной в один год.

1993-й для пожилого уже Гефтера (ему 75) — момент наиболее тесного контакта с новой, постсоветской властью. В начале года он становится членом консультационно-аналитического совета при президенте, в конце — выходит из него после подавления октябрьского путча. За эти месяцы Гефтер проходит путь от очень скептической надежды до окончательного разочарования, и следить за этим движением крайне увлекательно. Местами "Разговоры" читаются почти как роман — вариация на вполне распространенный сюжет: неудачный выход интеллектуала в "большой мир".

Хотя чтение это не очень легкое: эти беседы, несмотря на то, что касаются во многом глобальных тем, политической философии, так называемых "судеб России", очень плотно завязаны на контекст — не только фактический, но и интеллектуальный контекст постдиссидентской мысли рубежа 1980-х и 1990-х. Для непричастных к нему — контекст, наверное, невосстановимый. Систему воззрений Гефтера из этих фрагментов понять не так просто, но даже по осколкам понятно, что он очень большой исторический мыслитель. Мыслитель, может быть, не вызывающий однозначную симпатию: несмотря на все диссидентство, он, кажется, находился в некотором внутреннем альянсе с позднесоветским государством, считал исчезновение державности поражением, верил в необходимость конструирования "русской идеи". Конечно, люди, думавшие в этом направлении после Гефтера, выглядят на его фоне совсем неказисто. Но некоторая внутренняя связь с тем, что происходило в российской политике в следующие десятилетия — и, в частности, в дальнейшей практике гефтеровского собеседника,— здесь отчетливо чувствуется (в чем Павловский откровенно признается в предисловии).

Интересно еще кое-что. В самой манере разговоров Гефтера видится нечто очень знакомое. Его мысль всегда крайне обтекаема, он исследует мотивы современных деятелей, внутренние основания перемен, но всегда норовит ускользнуть из этого ядра, тронуть его и проскочить дальше. В это конкретное время — начало 1990-х — такое взвешенное недоговаривание может казаться результатом растерянности перед историческим разломом, расшатанности связи времен, к которой все время возвращаются собеседники. Но в самой этой манере, кажется, есть корни большой части будущей русской публицистики — в первую очередь круга Павловского, того, что через несколько лет превратится в своего рода политический эзопов язык, возможность всегда говорить наполовину, намекать и оставлять возможности для отхода. И попробовать проследить парадоксальный генезис этой уловчатой манеры мыслить от очевидной интеллектуальной смелости Гефтера кажется очень интересной задачей.