Сегодня исполнилось бы 50 лет Александру Кайдановскому. (кинословарь и справочники называют ошибочную дату — 23 июня). Он умер полгода назад. "Я уверен, что Александр был одним из самых блестящих актеров нашего времени, и горько, что нам не придется больше вместе работать", — прислал тогда телеграмму канадский продюсер Андраш Хамори. С ним и с режиссером Илдико Энеди был сделан фильм "Волшебный стрелок", где Кайдановский сыграл одну из последних своих ролей — знаменитого русского шахматиста, на которого готовится покушение, а он не знает об этом.
Кайдановский — один из считанных наших кинематографистов-современников, познавших международную славу. Прежде всего благодаря "Сталкеру". Впрочем, на родине она стал культовой фигурой задолго до фильма Тарковского. Для российских зрителей образ актера, приехавшего из провинции и быстро покорившего столицу, ассоциировался с модой на духовный аристократизм, которая тогда выражалась в эстетической реабилитации белой гвардии. "Свой среди чужих, чужой среди своих" — только один этот фильм вызвал к жизни несколько моделей "аристократического поведения", увы, выродившихся в дальнейшем в карикатуру. Кайдановский еще в ту пору сумел иронически стилизовать свой имидж. Но вот потрясение Сталкера и шлейф работы с Тарковским оказали ему отчасти медвежью услугу. После этого прорыва уже невозможно было сниматься в рядовых фильмах даже хороших режиссеров.
Кайдановский пошел учиться к тому же Тарковскому на Высшие курсы — "актер умер в режиссере". Но Тарковский уехал. Сниматься в "Ностальгии" Кайдановского не выпустили — связь с учителем оказалась прервана. Он начал снимать — экранизировал рассказы Камю, Борхеса, "Смерть Ивана Ильича" Льва Толстого, поставил по собственному сценарию фильм "Жена керосинщика". Написал сценарий об Иване Грозном.
Между тем на родине зрел культ покойного Тарковского. Который, как у нас водится, не знал меры и вскоре начал инициировать реакцию отторжения. Открыто выступить с критикой кумира не решился ни один из самых отъявленных радикалов, развенчавших к тому времени весь первый состав советского кино во главе с Эйзенштейном. Вместо этого бросились обвинять в том, что в совокупности звалось "тарковщиной", немногих подлинных авторов нового российского кино. Среди них был и Кайдановский. Который, кстати сказать, к "Сталкеру" относился сложно и пересматривать его не любил. Мессианизм Тарковского не был ему близок. У него были свои отношения и с Богом, и с народом, и с искусством.
Именно после "Сталкера", когда не осталось сомнений в том, что перед нами харизматическая личность, Кайдановский начал новую творческую жизнь — не менее странную и загадочную. Трудно избавиться от ощущения особой дарованной ему судьбы, окончательный смысл которой далеко не разгадан. Он был не просто популярным артистом с необычайно выразительной внешностью и острым драматическим даром, не просто набирающим силу режиссером-автором. Неправильно было бы назвать его и кумиром поколения. Его экранный образ, множившийся порой в замечательных, а порой и не в самых великих фильмах, существует словно бы отдельно от них и отдельно от своего времени.
"Простая смерть" — так назвал он свой дипломный фильм. С тех пор прошло всего около десятка лет, и трудно вообразить, что эту аскетичную ленту приходилось оборонять на Госкомиссии от обвинений в неслыханном физиологизме. Но были уже горбачевские времена, и картину не только не положили на полку, но даже послали на Каннский фестиваль.
Спустя почти десять лет каннские эмиссары задумались о том, кого из России позвать на этот раз в жюри. Учитывая еще и тот факт, что в конкурсе — фильм Михалкова. Ничья кандидатура на членство в жюри, возглавляемое Клинтом Иствудом и Катрин Денев, не казалась бесспорной. Однако когда пригласили Кайдановского, вопросов ни у кого не возникло.
Кино занимало не самое почетное место в ряду его литературных, живописных и музыкальных увлечений. К тому же он не был целеустремлен, а честолюбив в минимальной степени — по крайней мере в зрелые годы, когда присущий ему романтизм был уже скорректирован спокойной ироничностью. Ему были свойственны благородство интеллекта и почти полное отсутствие интереса к тому, что называют бытом. Не говоря уже о здоровье и комфорте. Женщины, менявшиеся рядом с ним, этого "достоевского" духовного абсолюта, граничащего с саморазрушением, обычно не выдерживали. Либо путали его с надрывом, который на самом деле был чужд его трезвой, хотя и страстной натуре и от которого он себя оберегал. Он мог, но совсем по другим причинам, чем "проклятые поэты" и их богемные подруги, изводить себя ночами водкой и куревом, а мог ночи напролет умиротворенно петь свои и чужие песни, не обращая никакого внимания на расползающихся по коммуналке тараканов.
Он провел зрелую часть жизни в легендарной комнате на Воровского — напротив посольства с милицейской будкой, на этаже, зажатом между мастерской Мессерера и студией Васильева, в доме 1913 года, выстроенном с причудами и претензиями неоклассицизма, с потолками, расписанными чуть ли не Судейкиным. В этой никогда не знавшей серьезного ремонта комнате с эркером и нависающими сверху ангелочками, с котом Нострадамусом и собакой Зиной он жил, спасался от одиночества и мыслей о смерти, которые, впрочем, не драматизировал. Говорил, что после "Простой смерти" ему эти мысли больше не страшны. В этой просторной комнате с выкрашенными темным серебром стенами был снят "Иона".
Его последние годы оказались омрачены неосуществленностью многих замыслов. Фатально срывались режиссерские проекты, приходилось подрабатывать заграничными съемками, видеоклипами. Все, за что брался, делал хорошо, но до главного так и не удавалось добраться. Больнее поденщины и срывов ранило равнодушие: ни "Простая смерть", ни "Жена керосинщика" не были хотя бы элементарно проанализированы. И тогда — "режиссер умер в писателе". Он не умел мелькать в тусовке, создавая видимость "присутствия в культурной жизни". По своей природе был чужд честолюбия и светской активности. Даже приглашение в каннское жюри не использовал для собственного "промоушн". О нем стали упоминать как о фигуре отходящей — едва ли не отошедшей, выпавшей "из обоймы".
Да, он почти никак не организовывал свою жизнь и, вольно или невольно, провоцировал смерть. И вместе с тем многое только начиналось. Он получил курс во ВГИКе и воодушевился этим. За два месяца до смерти стал наконец владельцем собственной квартиры, но так и не успел в нее въехать. У него случился инфаркт, потом второй, третьего он не пережил. За три недели до смерти Кайдановский женился, наконец нашлись деньги на новый проект, но было уже поздно.
АНДРЕЙ Ъ-ПЛАХОВ